Чужая ебитория…

Евксентий, чудовокатый мужик, не обремененный думами и чаяниями великих дел, вел обычную жизнь деревенского простака. Всю свою трудовую деятельность состоял в колхозе, немногим позже в совхозе, пастухом. Никуда дальше своей деревни не выезжал. Не служил в Армии, не воевал на фронте по состоянию здоровья. И лагерную баланду тоже не хлебал, тогда, как многие его соплеменники не смогли избежать этой участи.

Образования не имел никакого, а если и имел, то не больше уровня начальных классов. Книг и газет не читал вовсе, политикой не интересовался вообще, совхозные дела не принимал близко к сердцу. Говорить мог только на родном языке. А если случались в деревне заезжие люди, то изъяснялся с ними на ломанном русском через пень-колоду.

А так как он никуда не собирался выезжать, довольствовался тем, что есть. Журавлей с небес не хватал, дикими желаниями познать окружающий мир не страдал. Жил по принципу — день прошел, и ладно; не терзаясь далеко идущими планами, считал — будет день, будет пища.

Как-то одним погожим, солнечным днем он занимался обычными делами — присматривал за стадом общественного крупнорогатого скота. И тут у него вышла промашка: то ли заснул на короткое время, то ли глаз у него замылился, но он не разглядел того, что и слепому было видно — курируемое им стадо с лугового разнотравья плавно перешло на совхозные хлеба. И этот самый переход неприятельских рубежей Евксентий упустил напрочь, за что ругал себя потом последними словами.

Как назло мимо тех полей проезжал на служебном козлике директор совхоза. Увидев такое разгильдяйство, тому всенепременно захотелось отчитать нерадивого работника. И он решительно повернул машину в сторону разбредающегося по всему полю скота.

Очнувшись, будто обухом получил по голове, Евсксентий во весь опор пустил коня наперерез общественному стаду. Но было поздно — директор раньше него оказался на месте преступления.

Осадив взмыленного коня возле директорского бегунка, он спрыгнул с него, встал подле его морды, намотав на руки повод от узды. Ему ничего не оставалось, как молча выслушивать гневную тираду совхозного начальника.

Директор, в отличие от Евксентия, знал того в лицо и сразу же приступил к нему с претензиями:

— Что же ты, Евксентий, делаешь-то!? Ведь не молод же уже, чтобы давать на протраву скоту совхозные хлеба! Должен понимать, какой ты урон наносишь государству! Сегодня ты травишь хлеба, завтра другой, и что же мы будем убирать по осени?!

Долго он еще корил и совестил того, местами переходил на крик, видя безучастную мину на лице Евксентия. Напоследок пообещал тому устроить выволочку на общем собрании.

Гражданин начальник разоряется, слюной брызжет, а Евксентий все не может взять в толк:

— Он, Евксентий, на своей земле, на своей территории делом занимается, а этот пришлый человек руками размахивает, кричит на него — по какому праву?

После длительных его нравоучений Евксентий, наконец, не выдержал:

— Это моя ебитория, а ты здесь чужой! Чо ты на меня орешь-то? Иди на х… отсюда!

Директор никак не ожидал такого поворота событий, все-таки в те далекие времена, сельские жители относились к руководителям с трепетом и большим почтением. А тут такое, скажи кому — не поверит! Не найдя нужных слов, он, чертыхнувшись, поспешно покинул чужую территорию.